На площадке «Горький Центр» действует выставочный проект «КА». Он посвящён женщинам в литературном процессе XIX века.
Выставка рассказывает пять историй о пяти женщинах-авторах. О тех, кто не мог не писать и сталкивался с эпизодами непонимания и запретов, но всё же отстоял своё право существовать в словесности.
Александра Бостром и Александра Зражевская, Надежда Дурова, Авдотья Панаева и Софья Ковалевская — героини этого проекта. «КА» — это осколок феминитива, суффикс и окончание слова «поэтка», которое появилось в русском языке ещё в позапрошлом столетии.
Корреспондент ДГ Иван Котов поговорил с одним из кураторов выставки, заведующим экспозиционного отдела Литературного музея Ильей Приданцевым, чтобы осмыслить феномен женского письма.
— Если зайти в соцсети Литературного музея, можно увидеть, что драматургия выставки «КА», которая открылась в «Горький-центре» , построена вокруг истории пяти героинь. Каждая из них стремится стать писательницей, но агрессивная среда не принимает их, поэтому приходится смело и отчаянно завоевывать право на письмо. Расскажи, кто эти пять героинь, которые представлены на выставке, и почему выбраны именно они?
— Выбирая этих героинь, мы исходили из яркости их историй. Нам хотелось показать срез борьбы за право на творческий импульс и возможность заниматься профессиональным письмом независимо от гендера. Опыт пяти героинь отображает срез позапрошлого столетия.
Мы начинаем XIX век с Надежды Дуровой, а заканчиваем историей Александры Бостром — матери Алексея Толстого.
Показательна судьба Надежды Дуровой. Это опыт анонимного письма, когда она служила в армии под мужским именем и просила подписывать свои тексты в журнале «Современник» тоже под псевдонимом мужчины.
Другая героиня, Авдотья Панаева, тоже некоторое время пользовалась мужским аватаром из-за предубеждений издательств и редакторов.
Но мы доходим до XX века, когда существование авторицы внутри литературного процесса — это не просто норма, а огромная зона модернистского контекста в литературе. От великих имен Анны Ахматовой, Марины Цветаевой до менее знаменитых Мирры Лохвицкой, Натальи Крандиевской или Ольги Мочаловой.
Это победа женского профессионального письма. Поэтому все эти пять историй выступают ступенями — от первого робкого этапа до устоявшегося факта.
Плюс они потрясающе кинематографичны. Не зря биография Надежды Дуровой стала основой для фильма «Гусарская баллада» Эльдара Рязанова.
У других героинь выставки, Александры Зражевской и Софьи Ковалевской, были острые столкновения с родителями. Они не понимали тяги к словесности у своих дочерей. Сочинения Зражевской буквально сжигались родными. Этому мы посвятили отдельную инсталляцию с пеплом.
У Александры Бостром были тяжелые отношения с мужем, графом Толстым, который относился ехидно к творчеству жены.
Все эти пять историй — это еще и тяжелый процесс преодоления обесценивания.
— Как происходила эта эволюция взглядов на женское письмо в XIX веке? Что становилось маркером изменений?
— Когда погружаешься в монографические исследования, а мы прежде всего опирались на работы Марии Нестеренко — исследовательницы из Тартуского университета, этот прогресс прослеживается.
Литературный процесс проходит путь от ситуации, когда в начале века была профессиональная поэтесса Анна Бунина, которую критиковал Пушкин, до целого фланга женского письма к концу девятнадцатого столетия.
Мы представили на выставке литературные журналы от начала XX века до первой мировой войны. И там огромное количество публикаций женщин-поэтесс и женщин-прозаиков. Происходит количественное и качественное изменение письма.
— Исследовательница Мария Нестеренко в своей монографии «Роза без шипов» выделяет своеобразное гетто-пространство тем, к которым могли обращаться писательницы. В сущности, их две — воспитание детей и пасторальные зарисовки. Заметно ли это в контексте творчества героинь вашей выставки?
— Пожалуй, наши писательницы выпадают из этого гетто. По крайней мере, стремятся расширить поле своего творчества. «Записки кавалерист-девицы» Надежды Дуровой — это пример уникального текста, потому что это первый на русском языке автофикшн.
Дурова всё-таки пишет о своем опыте внутри военной повседневности. При том, что она выдавала себя за мужчину. Переживание экстремального военного положения, все тяготы и лишения — она фиксирует личные состояния и реакции.
— И она же один из первых примеров литературной мистификации в истории русской словесности.
— Да, абсолютно. Это уже в веке двадцатом Елизавета Дмитриева вместе с поэтом Волошином придумают проект-мистификацию — загадочную поэтессу Черубину де Габриак.
Они создали романтический и таинственный образ: Черубина де Габриак якобы была молодой девушкой испано-русского происхождения, католичкой, работавшей гувернанткой в аристократической семье.
Якобы она скрывалась, а стихи отправляла тайно. Но никакой де Габриак не существовало, а Надежда Дурова опередила все эти маневры.
Софья Ковалевская тоже пишет не про нормативные темы, которые фиксирует Нестеренко. Она создает романы «Нигилистка» и «Нигилист», посвященные Чернышевскому. Это очень политически заостренные тексты того времени.
Авдотья Панаева впервые пишет материал от лица мужчины. В этом есть экспериментальная смелость.
Александра Бостром-Толстая много рассказывает о судьбе провинциальной интеллигенции. Ее рассказ «Пробуждение» мы вынесли в выставку. Он манифестирует и отстаивает права, там много лозунговости. Он посвящен учительнице из провинции.
Это все не примитивно-романтические тексты. И наш кураторский интерес к такого типа героиням и текстам исходит из того, что их произведения — не нормативная литература.
— А с чем вообще можно связать это сущностное развитие? Ведь общий политический контекст, среда, реакционные условия явно не способствовали развитию женского письма. Но и при этом возникают ответные общественные процессы, ставшие драйверами развития. Какие они?
— Ближе к середине XIX века возникает устойчивый образ интеллектуальной женщины. Она субъектна, она начитана, увлечена политическими идеями и воззрениями. Тут вспоминаются героини романов Тургенева и Гончарова.
Сила письма воздействует на социально-политическое восприятие женщины. Не искусство отразило и скопировало жизнь, а женские образы из нового типа литературы выступили ролевой моделью для женщин и мужчин в виде нового культурного восприятия. В литературе возникали образы не тихих и покорных, а громких и интеллектуальных.
— Но влиятельные позиции в редакциях и в критике занимали мужчины. Они же сияли на литературном ландшафте. Кто из них был неприятелем для писательниц, а кто сподвижником?
— Есть примеры с сентименталистами и Карамзиным, который очень способствовали феминизации. «Вестник Европы» или «Московский Меркурий» — это те медиа, которые призывали к сотрудничеству женщин.
Да, конечно, им еще предлагают писать на те самые пасторальные темы. Но Карамзин и сентименталисты запустили процесс. Была, конечно, критика консервативного толка. Редактор Владимир Измайлов, который сравнивал пишущих женщин с проституками.
Якобы весь свой внутренний мир они выставляли на продажу. О нем должна знать только семья, считал Измайлов.
У писательниц находились свои защитники среди мэтров. Например, Василий Андреевич Жуковский очень сильно помог героине нашей выставки Александре Зражевской. К нему попала рукопись ее романа «Картина дружеских связей».
Он вступил с ней в переписку, где написал фразу, которую мы показали. «Авторство выводит женщину из тихого круга», — пишет Жуковский. Он при этом предупреждает Зражевскую о трудностях на пути поиска ее авторской идентичности.
Был пример Николая Чернышевского — одного из главных сподвижников женского письма того времени.
Один из важнейших интеллектуалов своего времени Виссарион Белинский абсолютно беспощадно высказывался насчет женской литературы.
Есть очень симпатичная история про Белинского. Про Авдотью Панаеву пошел слух, что она свои романы не пишет, что это делает за нее Некрасов. Белинский охотно поверил и распространял это. Потом, правда, извинялся.
— Есть ли идейная, философская преемственность между звездными писательницами и поэтессами двадцатого века по отношению к веку минувшему?
— Мне кажется, есть психологическая преемственность. Цветаева настаивала, что она поэт. Без феминитивов. «Поэтесса» — для нее это маргинальный лейбл.
— Поговорим про объектные решения в этой выставке. Литературу всегда очень сложно экспонировать. Расскажи про инсталляции, которые зритель видит в пространстве.
— Мы пытались передать эмоциональный и чувственный опыт отстаивания права на письмо. Есть у нас история про Надежду Дурову и про ее побег в кавалерийский полк. Она символически оставила на берегу свое платье, имитируя утопление. Эту историю мы рассказываем через чувственную инсталляцию бассейна, в котором буквы и платье.
Каждая инсталляция — попытка уловить этот чувственный заряд. Мы показываем будуарную ширму с отсылкой на мать Алексея Толстого — Александру Леонтьевну Бостром. Она скрываясь писала.
Эмоциональное ядро мы пытаемся показать. Каждая инсталляция призвана выявить этот нерв.
— Когда вы собирали архитектуру выставки, что было самым важным? То, без чего не обойтись?
— Чтобы каждая конструкция стала в хорошем смысле провокацией для чтения текстов у этих героинь. Попытаться привести человека к этому. Будем откровенны, что их произведения сейчас находятся в забытом состоянии. Исходили мы из того, что каждый объект должен быть восклицательным знаком, ведущим к тексту.
— Тебе не кажется, что несколько наивно полагать, что будут читать Софью Ковалевскую, Александру Бостром, Надежду Дурову, Авдотью Панаеву и Александру Зражевскую? Во-первых, не издают. Во-вторых, проходит ли их проза давление времени?
— Как минимум, это важный эмоциональный опыт. Даже если не дойти до текстов. История о том, что ты нечто создаешь, а это обесценивает самый близкий человек, — это уже универсальный сюжет. Ты прячешь что-то внутри себя, чтобы это не было уничтожено.
Случай Панаевой. «Ой, да не можешь ты написать сама. Это писали за тебя твои мужики, а ты вообще никто». В каждой истории есть драма непринятия, обесценивания и как следствие — сокрытие акта творчества.
— При этом в выставке есть очень важный сценарный хук. В современном литературном процессе именно писательницы часто занимают главные роли. И вы показываете, как наши современницы читают свои стихи.
— Этот мостик очень важный, потому что складывается пазл. С чего все начиналось и к чему все пришло. Мы позвали современных авториц и поэток, чтобы сюжет замкнулся: Элину Лехциер, Полину Ярыгину, Ирену Василяускайте.
Они рассказывают про то же творческое обесценивание. Полина Ярыгина поделилась, что она сталкивалась с махровым сексизмом на конкурсах.
— С чем бы ты связал такой взлет литературы, которая написана женщинами? Автофикциональная проза, к примеру, Оксаны Васякиной, Еганы Джабаровой, Аллы Горбуновой, Вера Богдановой. Я чувствую в этом очень сильную поколенческую энергию. Рефлексия взросления на стыке нулевых и девяностых, лиминальные зоны и безвременье, отчуждение от больших городов — темы, объединяющие многих.
— Думаю, их тексты взяли очень важную функцию изложения не больших тем, а очень герметичных, интимных и внутренних. Отказываясь от постмодернистских сюжетов, они заняты глубокой и искренней рефлексией.
Травма воспитания, травма потери и опыт проживания. Это терапевтический аппарат для читателя и для автора. Они приближены для читателя, возможно, даже больше, чем эпические нарративы. Отзывается быстрее. И главные герои — не абстрактные персонажи, а ты сам, твоя семья, друзья.
— Возможно, что это мной надумано, но я вижу много родства с писательницами века девятнадцатого и двадцать первого. В искренности — как методе. Век двадцатый — век тотального формотворчества, эпоха Вирджинии Вульф. Культ нарочитой сложности.
— Возможно, их объединяет вот это отстаивание пространства для высказывания и творчества. Есть этот мост, да. Борьба с уязвленностью. Эти же травмы. Этот же поиск и отстаивание права на свой способ письма.
Выставка «КА» работает на третьем этаже дома Ясенкова в филиале Литературного музея — в «Горький Центре» (Куйбышева, 113) . Посмотреть ее можно с 12 до 20:00.
Следите за нашими публикациями в Telegram на канале «Другой город» и ВКонтакте
