мысли мастера
Скульптор Степан Карслян: «Скульптуру создают на века. Всё остальное — пыль»
15
,
В мастерской Степана Карсляна очень тесно. Все его пластилиновые, гипсовые и бронзовые герои выстроились в плотные шеренги на полу, на полках и даже на антресолях. Сам мастер Степан Овсепович — человек с выраженным национальным акцентом, несгибаемым стержнем и репутацией мастера, который никогда не шел на компромисс с совестью.
В свои годы он может позволить себе говорить правду в лицо чиновникам и коллегам, называя плохие памятники «пузырями», а свои ранние работы отказываясь продавать даже за миллионы.
Корреспондент ДГ Анастасия Кнор поговорила с мастером о том, как рождается форма, почему его монументальные работы однажды просто выбросили на свалку, и что не так с самарскими лошадьми.
«Внутри должна чувствоваться кровь и кость»
Степан Карслян родился в Грузии, в деревне Хульгумо близ озера Паравани. Сегодня этой деревни не существует — она стерта с лица земли, но именно там, среди гор и ветров, формировался его взгляд на мир.
Путь к профессии был тернистым. Тбилисская академия художеств пророчила ему легкое поступление, но в Бакинском училище его «срезали» на первом же экзамене по рисунку.
«Кто меня возьмет? Я же не той национальности», — усмехается сегодня Степан Овсепович, вспоминая те годы. Спасением стал Ереван. Там он с отличием окончил художественный институт, а в 1979 году его дипломная работа была представлена на всесоюзной выставке в Киеве.
В Самару (тогда еще Куйбышев) его привез брат. «Ни жилья, ни кола, ни двора», — описывает мастер свои первые дни.
В Тольятти, куда он попытался устроиться, его встретили абсурдным вопросом и не менее абсурдным предложением: «Вы из Еревана приехали? Вы там убили кого-то? Почему тогда сюда перебрались? А по поводу работы — давайте дадим вам должность формовщика». Формовщик — это черновая работа по снятию форм с чужих скульптур. Для мастера с дипломом с отличием это было оскорблением.
Судьбу изменила одна выставка. На региональном смотре скульптуры в Куйбышеве, где экспонировались десятки скучных, плохо проработанных портретных голов, Карслян выставил свою работу, привезенную из Еревана.
«Она была высокая, красавица, стояла среди этих голов как белая ворона. Люди начали ходить, смотреть, спрашивать: кто он, откуда?» — вспоминает Степан Овсепович.
Эту фигуру заметили мэтры — Юрий Филиппов и Игорь Федоров. Так Карслян попал в художественное училище, а затем и в архитектурно-строительный институт, где проработал уже 4 десятилетия с гаком, несмотря на интриги и попытки коллег выжить его с кафедры.
С тех пор скульптор Степан Карслян творит в Самаре. Он с ходу насчитал 16 крупных работ, установленных в уличном пространстве и внутри зданий. Среди них:
— барельеф «Адам и Ева» в самарском Дворце бракосочетаний,
— скульптура «Грация» в Чапаевске,
— бюст Дзержинского в Октябрьском РУВД Самары,
— скульптура Фемиды в здании областного суда,
— парковые скульптуры «Львы» в Сызрани,
— памятники погибшим в Великой Отечественной войне в Кинеле и в Пестравском районе.
Буратино из плоти и бронзы
Одна из самых узнаваемых работ мастера в Самаре — скульптура Буратино. Инициатива установить героя детской сказки принадлежала депутату Госдумы Александру Хинштейну, но изначальная концепция казалась Карсляну неточной.
«Мне говорили: делай деревянного Буратино. Но какой деревянный Буратино в городе? Он же не выживет на улице! А в фильме играл живой артист, живой ребенок.
Я и предложил: зачем нам деревяшка? Давайте вылепим и отольем в бронзе самого актера, который играл роль. Весь мир смотрел этот фильм!»
Идея показалась городской комиссии приемлемой. Модель была одобрена. Бронзовый Буратино навсегда поселился в городе, став одним из первых современных памятников, установленных в Самаре.
История несостоявшегося памятника: как четыре метра скульптуры оказались на свалке
Для нового Дворца бракосочетания в середине 80-х годов Степан Карслян создал монументальную композицию высотой почти в четыре метра. Это семейная пара, на руках которой сидит ребенок, — символ семьи.
Заказ поступил от архитекторов проекта — Вагана Каркарьяна и Алексея Герасимова. Они видели эту скульптуру на площади перед дворцом, и под неё уже было всё подготовлено: в центре площади была залита бетонная плита-фундамент, специально под будущий монумент. Место было утверждено, проект согласован.
Карслян работал над композицией в мастерской, расположенной в кирхе — бывшем лютеранском храме на Куйбышева, который в те годы занимал Художественный фонд.
Это было огромное пространство, где можно было лепить крупноформатные вещи. Мастер вложил в работу всё своё умение: современная пластика, выверенные пропорции, живая динамика фигур.
Модель одобрили. Пришли специалисты, отформовали работу — всё было готово к отливке в металле и установке.
Но именно в этот момент судьба распорядилась иначе. Кирху — здание, в котором хранились готовые формы и сами скульптуры, — передали новому управляющему по фамилии Беккер. Характер у нового хозяина оказался крутой.
«Он пришёл, увидел мои работы и сказал одно слово: «Убрать!». Худфонд, Совет художников, архитекторы — все развели руками. Никто не смог противостоять новому руководителю.
Беккер не стал церемониться: он погрузил четыре метра скульптуры, над которой мастер работал месяцами, в КАМазы и просто вывез на свалку. Готовые формы, отлитые с таким трудом, пошли в утиль» — вспоминает Степан Овсепович.
«Мне, конечно, за модель заплатили. Но что толку в деньгах, когда работа уничтожена? Столько трудов, души вложено… И всё прахом».
Но на этом история не закончилась. В той же кирхе хранилась ещё одна монументальная работа Карсляна — композиция «Степные соколы», созданная для братской могилы в Пестравском районе. «Степными соколами» в народе называли сражавшихся здесь в годы Гражданской войны красноармейцев.
Двухфигурная композиция высотой около пяти метров уже была готова к установке. Её постигла та же участь.
Сегодня от тех скульптур остались лишь маленькие модели в мастерской Карсляна. Гипсовые эскизы, которые могли бы стать памятниками, но стали лишь свидетельством того, как хрупка судьба искусства перед лицом человеческой власти и равнодушия.
А бетонная плита перед Дворцом бракосочетания осталась пустой, а потом ее и вовсе закрыла тротуарная плитка.
Анатомия города: что бы он убрал с улиц Самары?
Степан Карслян — мастер бескомпромиссный. Он убежден: скульптура должна быть профессиональной, с выверенной анатомией и внутренней жизнью. Иначе она не простоит и десятилетия.
«Посмотрите на Рембрандта. Его портреты живые. А если ты сделал красиво сверху, а внутри пусто — это пузырь. В скульптуре внутри должна чувствоваться кровь и кость, анатомия!»
Когда мы спрашиваем, какие самарские памятники он бы демонтировал, он не стесняется в выражениях. Под его критический прицел попадает лошадь на Московском шоссе возле Вертикали (он сравнивает ее непропорциональную голову с работами Ерванда Кочара, но не в пользу самарского экземпляра) и фигура инженера у Политеха.
«Ноги у него непонятные, будто одна короче другой. А сбоку смотришь — кажется, что он сейчас укусит кого-то своим циркулем, как клешней. Скульптура делается на века, чтобы будущее поколение не сказало: «А это давайте уберем»».
При этом он с уважением отзывается о Манизере (памятники Куйбышеву и Чапаеву): «Это хорошие, профессиональные работы. Их трогать не надо».
«Два миллиона? Я подумаю…»
Сегодня, по словам мастера, заказов на скульптуру практически нет. Последней крупной работой стал проект для онкологического центра. После этого — тишина.
Но даже в такие времена Степан Овсепович отказывается продавать свои ранние, личные работы.
«Вот эту фигуру, — он показывает на фигуру молодой женщины — я продавать не собираюсь. Это моя история, мое время. Если придет покупатель и скажет: «Дай мне ее за два миллиона», я подумаю. И скажу: давайте я отформую ее, и дам вам копию. А оригинал отдавать не хочу. Я не вечный. Что-то должно остаться».
В его мастерской снова тихо. Слышен лишь шорох инструментов. Степан Карслян стряхивает пыль с рук и смотрит на застывшие в скульптурном пластилине фигуры. Сейчас это кони. Два скакуна, пойманных мгновением в энергичном движении. Мы видим, как напряжены их мышцы, как вздымаются груди, как будто еще секунда — и они сорвутся с места, разорвав неподвижность мастерской.
«Лошадь — это самое сложное. Видите, как голова посажена? Как шея изгибается? Здесь нельзя ошибиться ни на миллиметр. Внутри должна быть анатомия. Иначе получится тот самый «червяк» с большой головой, которого поставили у нас возле «Вертикали»», — мастер проводит пальцем по крутому изгибу лошадиной шеи, словно проверяя невидимую линию, которую знает только он.
Ему далеко за семьдесят. За плечами — землетрясение в Армении, три попытки увольнения из института, выброшенные на свалку четырехметровые композиции. Казалось бы, после всего этого можно было бы остановиться, выдохнуть, оставить резцы в покое.
Но Степан Овсепович снова берется за пластилин. Без заказа и гарантии, что эти кони когда-нибудь окажутся в бронзе на городской площади.
«А зачем мне останавливаться? Я же не вечный. Но пока руки двигаются — я живу. Скульптура — это не профессия. Это способ разговаривать с временем. И если ты сделал честно — оно тебя запомнит».
Текст: Анастасия Кнор
Следите за нашими публикациями в Telegram на канале «Другой город» и ВКонтакте