«Я посчитал, что это моё знамя»

В начале 2010-х годов, когда завод «Металлист» переживал не лучшие времена, его история буквально летела в мусорные баки. Альбомы, стенды, документы — всё, что копилось десятилетиями, шло под нож или в печь.

Но один человек решил, что так быть не должно. Бывший охранник, человек с невероятно тяжелой судьбой, Андрей Владимирович Кувика просто взял и унес историю завода на своей спине. Сегодня, после инсульта, он продолжает восстанавливать память — свою, заводскую и городскую. Корреспондент «Другого города» Анастасия Кнор поговорила с человеком, который знает о «Металлисте» больше, чем официальные хроники.

«Как Гитлер жег книги»

Андрей Владимирович не историк. Он с усмешкой повторяет: «Я не историк, у меня образование такое вот». Но то, что он сделал для сохранения памяти самарских заводов, под силу разве что музеям.

Всё началось в конце 2000-х — начале 2010-х, когда на «Металлисте» началась оптимизация и зачистка пространств.

— Иду я как-то с одной проходной на другую, и вижу — на свалке лежат они. Двенадцать огромных листов фанеры. Заводские стенды, — вспоминает Андрей Владимирович. — А весь музей, эти огромные альбомы, которые делали к 50-летию завода… Их сожгли. Молча. Как Гитлер жег книги в Германии. Кошмар какой.

Андрей Владимирович не стал ждать разрешения. Он просто сложил тяжеленные фанерные планшеты с историей цехов, школ, медсанчастей и детских садов «Металлиста» на спину и потащил их к проходной.

— Я тогда еще здоровый был, — усмехается он. — Знаете, как в армии бывает: когда часть расформируют, знамя увозят, а часть остается без знамени. Вот я посчитал, что это мое знамя.

Так в его квартире появились бесценные артефакты: альбомы к юбилеям завода, наглядная агитация в виде деревянного крокодила (символа бдительности), старый советский сейф и десятки фотографий. Позже часть этих материалов он передаст в музей имени Алабина, но костяк заводской летописи останется с ним.

Человек-рентген и «живой экспонат»

На «Металлист» Андрей попал почти случайно, сразу после армии. Точнее, после побега из армии, психиатрической больницы и глубокого депрессивного штопора.

— Меня в стройбате ночью ожгли. Бесчеловечно. Пошел к врачу, а он меня выгнал. Меня на следующий день в психушку положили. Полтора месяца я там просто спал и ел, отходил. Там таких, как я, сломанных солдат было человек тридцать. Десантники с руками в шрамах… Мы там братством стали, — честно, без прикрас рассказывает Андрей Владимирович о своей молодости.

После армии была злость, алкоголь, драки и побеги от милиции. Но «Металлист» стал для него местом, где можно было заземлиться. Он устроился в отдел технического обучения.

— Я станки никогда не ремонтировал, я вообще ничего не знал. Но я общался с людьми. А завод был красивый: туи, сосны… Идешь и знаешь: вот тут я был, тут на каре ехал.

Со временем из «новичка с крышей, которую снесло после стройбата» Андрей превратился в главного хранителя заводских легенд. Он помнил всё: где стоял брошенный стенд, кто из рабочих был Героем Соцтруда (фрезеровщик Юрий Шамрилов), где какой цех выпускал продукцию.

Однажды, в 2010 году, он пришел в музей космонавтики на мероприятие, посвященное бывшему директору «Металлиста» Борису Карякину. Экскурсовод вел группу, но не мог толком ответить на вопросы. Андрей Владимирович не выдержал, вмешался и начал рассказывать.

— Стою, рассказываю. Сорвал аплодисменты. Одна женщина подошла и говорит: «Теперь я понимаю, почему переулок назвали именем Карякина». Живой экспонат, — смеется он.

Память, написанная от руки

Переломным моментом стал инсульт. Руки перестали слушаться, компьютер стал врагом.

— Я бы на компьютере половину набрал, но я бы злился, плюнул бы и всё бросил. А тут я сел, взял ручку. В школе писал, в охране писал. Помню, начальник охраны принес постовой журнал, думал, я там каракули вывожу. А он открыл и говорит: «Андрей Владимирович, у тебя же без разметки, а всё четко: кто вошел, кто вышел, кто что вывез». Вот так и сейчас.

Андрей Владимирович понял, что не оставит внучкам ни особняка, ни банковских счетов. Но он может оставить им память.

Так началось его второе изыскание — история семьи. Он перерисовал прадеда, который преподавал столярное дело в Симбирске. Он поднял архивы, чтобы найти тетю Милу — фронтовичку, врача-кардиолога, которая прошла войну.

— Я поехал в облздрав, а там девчонки молодые, говорят: «Какая история? У нас ничего нет». Развернулся и ушел. Потом пошел в мединститут, дался мне проректор, выбил официальный бланк. И в архивах поднял всё! Нашел свою тетю Милу, — с гордостью говорит он.

В его тетрадях — мамины стихи о войне. Отношения с матерью у него были сложными. Но после ее смерти он понял: это всё, что осталось.

Сегодня Андрей Владимирович Кувика продолжает свою работу. Он переписывает свои тетради, потому что «время идет, мы стареем». Он хранит дома фанерные стенды, которые когда-то вытащил с помойки, и старые заводские газеты.

Он не просит орденов и не мечтает писать диссертации. Он просто делает то, что умеет лучше всего — фиксирует реальность. Чтобы потом кто-то другой мог открыть эту тетрадь и понять: здесь были живые люди. И это было их знамя.

Текст и фото: Анастасия Кнор

Следите за нашими публикациями в Telegram на канале «Другой город» и ВКонтакте