«Хороший город там, где есть выбор»

Как новые проекты разрушают дух Безымянки. Почему архитектурные ансамбли 1940-х годов недооценены. И в чём главная проблема спасения исторического центра Самары.

Об этом корреспонденту ДГ Евгении Дядченко рассказал бывший главный архитектор нашего города (2012 — 2013 годы), идеолог и разработчик проекта исторического поселения Самары Виталий Стадников.

Антикапиталистический санаторий

— Вы родились на Безымянке, в семье, связанной с металлургическим заводом, а позже стали архитектором и градозащитником.

Как вы сейчас относитесь к неисторическим, промышленным районам Самары — той же Безымянке? Видите ли вы в их застройке, например в сталинских ансамблях 1940-х годов, эстетическую или историческую ценность, достойную сохранения? 

— Я специалист по модернизму, а не по исторической архитектуре. Поэтому я вижу ценность именно в районах советского времени, особенно в Безымянке.

У меня сердце не доросло своей широтой до любви к Приволжскому или 15-му микрорайону, но, например, ансамбль улицы Стара-Загора я могу воспринять для себя как веху в развитии города.

Что касается Безымянки и целого ряда ансамблей, которые возникли в 1940-е годы, то они недооценены, не поставлены на учёт и сейчас — первые кандидаты на утрату. Особенно Безымянка. Потому что она связана с метро, инфраструктурно приближена к центру города.

Мы видим, например, затеи снести кварталы 1940-х годов на Красной Глинке — сейчас они совершенно беззащитны. Там сделали проект комплексного развития территорий. И это такой инструмент отъёма жилья у жителей без всякого доказательства аварийности.

С моей точки зрения, центр Безымянки вдоль улицы Победы, от улицы XXII партсъезда и до Металлурга — это среда перетекающих сталинских ансамблей, которые требуют отношения к себе как к наследию.

Мало того, само возникновение этих ансамблей не случайное. В отличие от многих городов, к примеру, Урала, куда эвакуировали большое количество предприятий, у нас эти районы спланированы еще с 1930-х годов.

Об их развитии думали заранее, в том числе о передвижке туда заводов. Когда пишут, что в чистое поле приехали заводы — это неправда. Там уже существовали кварталы в районе улицы Победы, допустим.

Вся эта застройка была задумана известными проектировщиками первой руки, генплан города был сделан выдающимися градостроителями под руководством известных московских урбанистов. И к этому надо соответственно относиться.

Ещё можно, конечно, и про районы 1960—1970-х говорить. Район застроенного аэродрома, то есть Мариса Тореза, Революционная — это первые кварталы хрущёвской застройки.

Можно говорить про убожество зданий, но нельзя отрицать качество проектирования самих кварталов и среды: как расставлены дома, сколько там зелени, как сбалансирована социальная среда.

И сейчас, когда начинают рассказывать про то, как можно всё это уплотнить, сделать из пятиэтажных домов 25-этажные, возникает понятный вопрос: а где машины ставить, где школы и больницы строить?

Никто на это не ответит. Все говорят, что надо заинтересовать застройщиков.

Но если застройщику или девелоперу отдать этот район, снести хрущёвку, расселить людей в новый дом, то застройщик скажет: «Давайте мне в 10 раз больше построить». Ну, он построит в 10 раз больше. А что, школ в 10 раз больше появится?

И вот эти ценностные качества советских микрорайонов, в которые заложены идеи города-сада, большого количества солнца, озеленения, такого антикапиталистического санатория, где нет границ участков, потому что всё доступно — тоже составляет определенную ценность этих кварталов.

И, конечно, они тоже требуют осмысленного подхода, тем более что я абсолютно не верю в уплотнение в чистом виде.

— Вы из семьи металлургов, почему вы выбрали архитектуру?

-Я бы не сказал, что у нас была металлургическая династия. Мой дед по линии отца работал на авиационном заводе, а когда создали «Металлург», перешёл туда. Там же работали мой отец и дядя.

Просто так сложилось, что семья дяди — все заканчивали один факультет в авиационном институте, «Обработка металлов давлением». То есть это фактически металлургия.

А я стал архитектором, а мой брат — медик по образованию. Поэтому у нас не было никакой заданной траектории.

Как я попал в архитектуру? Потому что хорошо рисовал здания и мне нравилось это делать. Я никогда не ходил в художественную школу, но посещал очень хорошую изостудию.

Сейчас она называется Детская картинная галерея, а тогда это была студия при Доме учителя на улице Куйбышева, на площади Революции. В какой-то момент стало понятно, что мне было бы интересно стать архитектором.

— Повлияла ли советская эстетика района Безымянки, которая вас окружала с детства, на ваше восприятие архитектуры, на то, что вы потом заинтересовались модернизмом?

— Я жил на улице Стара-Загора в длинном кирпичном 9-этажном доме, а мои двоюродные братья жили в доме напротив, в панельном 12-этажном доме. Мне всегда было приятнее смотреть на их дом, он для меня воспринимался как некая новая архитектура: свежая, чистая, белая, высокая.

Когда мы ездили в историческую часть Самары, мне вообще не нравилось, что там старые деревянные дома стоят, хоромы какие-то.

У меня было восприятие нормального такого обывателя, который разделяет старое и новое, затхлое и чистое.

Но постепенно у меня сменился фокус, на это повлияли преподаватели в институте. У меня была преподавательница Галина Николаевна Рассохина. Её все слегка «долбанутой» считали, но на самом деле она умела очень глубоко в подсознание засунуть уважительное отношение к разнообразию исторического города.

И она водила нас по всем дворам, где тётки выходили из домов и кричали: «Что вам надо? Мы тут в сортиры ходим на улицу!», выплескивали на нас весь свой негатив. И я к этому с первого курса привык, мне это стало даже интересно.

«Проблемы Самары не уникальны, но их нужно решать»

— Тогда же началась ваша активистская, градозащитная деятельность? 

— Нет, она начиналась постепенно. Я спутался с Фабрикой-кухней, когда делал диссертацию про самарский конструктивизм. Тогда мне стало понятно, что надо заниматься этой Фабрикой-кухней, а то её снесут. Я тихонько втянулся, стал писать всякие статьи о ней.

Потом, в 2000-е годы, когда я уехал в Москву, познакомился с московскими и зарубежными журналистами. На их примере понял, что можно совершенно по-другому работать с наследием, искать позитивную повестку.

Тогда я сделал две книги. Первая — «81 архитектурный шедевр», путеводитель по современной архитектуре Самары, 2006 года.

Вторая — «Самара: наследие под угрозой», 2009 года. Её писал не только я — она была составлена из статей о Самаре и о параллельных проблемах в мире, написанных известными эссеистами и исследователями архитектуры из Самары, Москвы и из-за границы.

Смысл этой книги был — показать, что Самара — это не какая-то дыра и деревня, как большинство жителей сами о себе думают. Это город с проблематикой, которая встречается везде.

Проблемы Самары не уникальны — они точно так же существуют в Глазго или Сан-Франциско, в разных городах развитых стран Запада. И это совершенно нормально — их решать.

У нас нет уникальной запущенности ситуации. В Сан-Франциско были проблемы в 1960-е и 1970-е годы, когда там уничтожали деревянную архитектуру.

В Брюсселе тоже уничтожали старую архитектуру, испортили центр, но не до конца. Это вопрос неготовности и непонимания обществом и государством необходимости решать эти проблемы.

Мы поднимали вопрос о том, что Самара находится в мировом контексте, и приводили решения проблем.

Например, для Глазго был создан специальный экономический фонд по решению проблем исторического центра. Когда это писалось, в 2008–2009 годах, в Самаре речи даже не было о таких решениях. Всё крутились только вокруг того, откуда взять деньги на реставрацию такого количества памятников.

Предлагали: давайте сделаем меньше памятников, отреставрируем 10 штук, снесём все остальное и сделаем муляжи на Коровьем острове или в каком-нибудь «Калинка-Стоке» на Заводском шоссе. Все идеи сводились к этому — у администраторов, у архитекторов, у всех.

Только когда я дорос до второй книги, «Самара: наследие под угрозой», я понял, что мне интересно заниматься общей проблематикой города. Причём не отдельными зданиями, реставрацией деревянных домов, а общесистемными проблемами.

Я понял, что это всё связано с большими проблемами современного города, а не просто консервированного исторического. И что это часть не только культуры, но и часть городской экономики.

В нулевые годы активно развивались независимые гражданские организации: «Архнадзор», Московское общество охраны наследия (MAPS/ Moscow Architectural Preservation Society), которое создали английские журналисты вместе с москвичами, «Москва, которой нет» и так далее.

Целый ряд организаций, которые потом легализовались. «Архнадзор» во многом легализовался тем, что его лидеры вошли в президентский совет по культуре.

К тому времени я уже работал в Москве в крупных проектных компаниях. Мы проектировали, разумеется, большие дома.

— Вы учились в Самаре, затем — во Франции, в Высшей школе архитектуры Лангедок-Русийон. Что дала вам европейская школа, чем она отличалась от российской? И почему вы вернулись в Россию, а не остались в Европе? 

— В Самаре я получил полноценное образование, а в Монпелье фактически провёл один сезон на учебной стажировке. Это происходило на пятом курсе.

С одной стороны, мне жутко надоела манера преподавания моих учителей в Самаре. Я был на кафедре довольно рудиментарной, не помню даже, как она называлась, по-моему, архитектурного проектирования.

А другая кафедра, которая только появилась и была свежей и активной, где преподавал мой впоследствии учитель Виталий Самогоров, — она только открылась.

Мне хотелось что-то изменить. Как только появилась возможность, мы с отцом затеяли авантюру: я поеду в Монпелье, они, может, найдут какую-то обменную программу. Но на обмен в Самару так никто и не приехал, хотя кандидаты были.

Главное, что мне дала учёба там, — это совершенно другой взгляд на методику преподавания и на ценности. Потому что самарская школа, как и вся архитектурная школа в России, является производной художественного образования.

Все архитекторы в первую очередь чувствуют себя творцами, художниками. А социальной ответственности абсолютно никакой, их не учили этому. Это вообще был нонсенс для 1990-х и 2000-х годов.

Во Франции я почувствовал, что социальная ответственность — очень важная вещь, и от неё может плясать сама архитектура и проектное решение.

Второй момент — ценность наследия, среды наших городов. Мне стало понятно, что мы не такие уж отморозки, отсталые и никчёмные. Что у нас очень много чего есть посмотреть, много ценного. И важно просто понимать и развивать это понимание ценности.

Потому что 1990-е годы были временем абсолютного «самонеуважения», комплекса неполноценности. Он выражался в пренебрежении к своей истории, к наследию.

— Продолжили ли вы заниматься активизмом после того, как ушли с поста главного архитектора?

— После ухода с поста главного архитектора я, конечно, занимался активизмом. Дмитрий Азаров [губернатор Самарской области с 2018 по 2024 год] предложил мне быть общественным советником.

Но я подумал, что такое общественный советник? То есть ты никто, у тебя только название. Ты не чиновник, ни зарплаты, ни полномочий — одно название. Но зато право быть включённым в административные комиссии. Это важно для продвижения идей, а я горел идеей исторического поселения.

В своей активистской деятельности я не останавливался. Поскольку я уже въехал в ситуацию, у меня было своё мнение. Я пошёл учиться, а потом и работать в Высшую школу урбанистики в Москве заместителем декана, это факультет Высшей школы экономики. Меня туда пригласил руководитель школы.

Я углублял свои знания. Мы становились всё более прошаренными людьми, настоящими урбанистами. Вместе с Константином Африкантовым, Матвеем Малаховым, Александром Гниломедовым — со всеми теми, кого я устроил в эту школу и с кем мы учились.

Потому что это было уникальное урбанистическое образование, которое только появилось в России и которого до этого никогда не существовало.

Оно было связано не только с архитектурным пониманием среды, но и с пониманием социологическим, экономическим, экологическим, транспортным.

В общем, полноценное образование. В связи с этим я всё глубже понимал проблематику старого города. И, разумеется, не оставлял попыток как-то наладить работу по части старого города.

Зачем так нужен регламент исторического поселения

— Расскажите про ваш опыт работы в «Остоженке» [архитектурное бюро в Москве].

— В «Остоженке» я работал 7 лет. Это специфическая контора — не просто архитектурная, а архитектурно-теоретическая. Я в основном работал с Андреем Гнездиловым, Андреем Леонидовичем, одним из соучредителей «Остоженки».

«Остоженка» характерна тем, что реализовала главный большой проект по реновации и реконструкции района исторической Остоженки в Москве — 50 гектаров в центре, в самой исторической части города.

Это огромная, уникальная работа. Сейчас этот проект воспринимается неоднозначно, потому что он был ориентирован на работу именно с объёмно-пространственной и архитектурной средой, но не на социальное программирование.

Планировалось, что домовладения остаются, дома на них меняются, людей расселяют застройщики. Застройщики строят по правилам, щадящим застройку: малая и средняя этажность, никаких небоскрёбов. Всё это превращается в такой современный, аккуратный, историко-ориентированный квартал.

Вот так это было реализовано. Я сейчас понимаю, что так уже реализовать нельзя и не надо. Потому что нельзя заниматься только проблемами архитектурно-пространственными. Нужно заниматься проблемами социальными, проблемами населения, социальной смешанности.

Но когда они это делали — это были 1990-е годы, конец 1980-х, потом 2000-е. То есть, об этом вообще речи не шло. У нас общество антисоциальное, не социальное. Никто вообще не думал, кто куда девается, что надо смешивать социальные слои.

Я постепенно начал понимать, когда был во Франции, что это существенные вопросы. Когда мы разрабатывали эту методику, она не предполагала социальных инструментов. Азарову она как раз нравилась тем, что застройщикам есть что поделать: они могут уплотнять, строить. И, с другой стороны, никакого ужасного имиджа нет — нет высоких зданий, уродующих город, разрушения вокруг.

Собственно говоря, в этом была преемственность по отношению к «Остоженке», когда методика для Самары разрабатывалась. Это был 2010–2011 год.

— В соавторстве с «Остоженкой» вы разработали «Метод бесконфликтной реконструкции исторического квартала». В чем его суть? Почему этот подход не стал мейнстримом? 

— Суть этого метода заключается в том, чтобы фиксировать следы исторических границ домовладений.

То есть, не давать возможности создавать крупномасштабные, слишком широкие здания, не разрушать историческую структуру квартала, внутриквартальную структуру, и делать независимыми эти домовладения, каковыми они и были изначально.

По сути — соблюдать преемственность в планировочной организации среды кварталов.

Таким образом, мы создаём условия, при которых формируются автономные дворы, домовладения. Они друг другу не мешают, как это и было до революции: у каждого свой въезд, свой вход и всё такое прочее.

В то же время остаётся возможность уплотнения, строительства нового, потому что глубина квартала в Самаре большая, а плотность застройки очень низкая. Это даёт интерес для застройщиков.

Почему же этот метод не стал мейнстримом? Потому что для этого нужно поставить застройщиков в безвыходное положение, когда они могут работать только так. А когда застройщик договаривается и на участке в две сотки строит 25-этажный дом — ясен перец, что никакого порядка не будет.

Поэтому метод и не стал массовым: всё так и осталось, какие бы власти ни менялись.

Для того чтобы это заработало, нужны жёсткие правила. А жёсткие правила связаны с зонами охраны либо с регламентами исторического поселения. Вот почему мы так сильно боремся за введение регламентов исторического поселения.

«В Самаре допускаются паразитические внедрения»

— Что для вас хороший город?

— Хороший город — это город, где есть выбор. Выбор образа жизни, выбор среды. Это не концепция города равнодоступных услуг, как было в социалистическое время. Это идея о том, что каждый должен найти себе нишу в пространстве города.

Каждая часть города должна представлять собой пространство выбора. Чем больше спектр этого выбора, тем лучше.

Поэтому какой город хороший, какой нет, мне сложно сказать. В России существует достаточно много достойных городов. Я не буду приводить прямых аналогий — думаю, это не будет корректно.

Я могу сказать одно: у Самары это разнообразие в основе есть, но его нужно не утратить. Его нужно развивать, понимая и ценя это разнообразие.

— Вы не раз говорили о проблеме точечной застройки и утраты исторической среды. Что изменилось в Самаре за последние 5–10 лет? Стало ли лучше? 

— Что такое точечная застройка? Это то, что паразитирует на окружающей инфраструктуре и наносит вред окружающим участкам. Вот это и есть точечная застройка.

Но если застраиваются отдельные участки, один, второй, третий, в рамках общих правил, например правил землепользования или регламентов исторического поселения, то это нормальное развитие, а не точечная застройка.

В Самаре проблема исторической части в том, что допускались, да и допускаются, хотя сейчас реже, паразитические внедрения больших зданий, которые приводят к деградации окружающей среды.

Сейчас их меньше, чем 10 лет назад, потому что появилось историческое поселение, зоны охраны, объединенные зоны охраны. Всё это работает на то, чтобы заморозить инициативы такого характера.

Но, к сожалению, документы не доведены, регламенты не введены до конца. Соответственно, такая ситуация замораживает и экономическое развитие, и просто строительство, не даёт ему развиваться.

Поэтому зданий в исторической части стало строиться меньше. Но я считаю, что хвастаться тут нечем. Они должны строиться, просто в совершенно другом формате, нежели ранее.

Особое внимание нужно уделить зелени

— Какие улицы в Самаре вам нравятся больше всего?

— Самые любимые улицы у меня в Самаре — это Чапаевская, Садовая и Степана Разина. Это три жилые спокойные улицы, у которых есть фрагменты сохранившейся исторической среды.

Они, с моей точки зрения, гораздо более полно передают характер нашего города, чем улица Фрунзе или улица Куйбышева. По ним действительно приятно гулять.

Мне кажется, что их характер нужно оценить и зафиксировать в подходах к их благоустройству, приведению в порядок. Особое внимание нужно уделить зелени, палисадникам, которые там существуют.

— Какие аспекты развития исторической части города, на ваш взгляд, сейчас остаются без внимания, хотя их уже давно пора обсуждать? 

— Мы всё время задаемся вопросами сохранения зданий, некой среды, её параметров. А вот вопрос экологии, зелени, естественного оборота воды — эти вопросы вообще в Самаре не затрагиваются.

А между тем один из самых недооцененных моментов старого города — это его зелень, его тень, его благополучие с точки зрения пользования средой. И эти вопросы сейчас не поднимаются, а их уже давно пора поднимать.

При строительстве или реконструкции максимум поверхности должен оставаться проницаемым для воды. Нельзя всё закатывать в бетон, нужно минимизировать плоскости асфальта, бетона и всего прочего, чтобы максимум зелени мог оставаться.

Нельзя руководствоваться только вопросами экономической выгоды, насыщения квадратными метрами. Потому что эта часть города не есть вещь, которая должна давать прямую прибыль. Это есть социальное благо. И оно дает, или должно давать, косвенную прибыль.

— Что можно сделать в Самаре в ближайшие 10 лет?

— Я считаю, что начинать надо с общественных пространств, потому что они на виду, люди сразу видят, что что-то происходит. В 2018 году, перед чемпионатом мира, это было быстро сделано и очевидно изменило облик города. Правда, сейчас всё затормозилось.

Нужно понимать, что 10 лет на самом деле довольно короткий срок для Самары. Конечно же, надо решать сетевые, инженерные вопросы в исторической части. 90% износа сетей, туалеты на улицах.

И самая большая беда в эксплуатации исторических зданий не только то, что многие из них разваливаются и их надо заново перебирать.

А ещё и то, что все эти сети либо не обеспечены, либо могут прорваться в 30-градусный мороз и просто уничтожить здание.

Автор фото на обложке: Алексей Авдейчев

Следите за нашими публикациями в Telegram на канале «Другой город» и ВКонтакте